Собираются, чтобы показать себя, а не «взять» дворец. Социолог — о белорусских протестах
22.09.2020
Надежда Калинина, фото: Дарья Бурякина, TUT.BY

Собираются, чтобы показать себя, а не «взять» дворец. Социолог — о белорусских протестах

В Беларуси больше сорока дней продолжаются акции протеста. Воскресные марши собирают сотни тысяч человек. Кто эти люди и чего они ждут от «уличного диалога»?

TUT.BY рассказала старший аналитик Центра европейской трансформации кандидат социологических наук Оксана Шелест.

Результаты исследования не являются репрезентативными в силу специфики его проведения. Вывод строится на сочетании анализа полуструктурированных интервью и включенных наблюдений на акциях, которые проводят волонтеры.

Люди хотят большего

— Вы начали исследование с первого многотысячного воскресного марша 16 августа. Как именно оно проводится?

— Наши выводы и обобщения базируются на сочетании трех источников информации. Они совмещают анализ СМИ и телеграм-каналов, которые дают картину того, что происходит в стране. (Хотя в основном материал, с которым мы работаем, касается Минска.) Плюс анализ интервью, которые мы собираем во время воскресных маршей и других акций. Третий источник — включенное наблюдение на акциях, когда волонтеры фиксируют то, что связано с манифестациями, настроением, тем, как ведут себя люди, какие кричалки и плакаты используют.

— Кто эти люди, которые выходят на улицу, какие у них общие характеристики?

— На улицах есть представители всех слоев и поколений. Они представлены в разной степени: больше молодежи и людей среднего возраста, что было особенно заметно в самом начале. Сейчас представителей старшего возраста, мне кажется, становится больше. На воскресных маршах мы успеваем сделать по 40−50 интервью. Нам попадаются представители разных профессий: работники госсектора и заводов, учителя, много представителей новых индустрий, креативного класса.

Подавляющее большинство тех, с кем мы беседовали, это люди, которые голосовали либо готовы были проголосовать за Тихановскую как за кандидата перемен, представителя объединенного штаба. Большинство из них в начале предвыборной кампании делали ставку на других кандидатов, чаще на Бабарико и Цепкало. Редко встречались сторонники других кандидатов.

— Чего хотят люди, которые выходят на акции протестов?

— Объединяют этих людей консолидированные требования, сформулированные в самом начале. Их три: свобода политзаключенным, справедливый суд по делам, связанным с тем, что происходило до и после выборов, и новые честные выборы.

Нас удивляло, особенно в первое время, то, что никто из тех протестующих, с которыми мы говорили, не готов останавливаться на восстановлении справедливости. Базовое требование для всех — коренное изменение ситуации. И чем дальше разворачивается нынешняя ситуация, тем сильней укрепляется убеждение, что конституционными реформами и разбирательством происходящих после выборов событий эти люди удовлетвориться не готовы.

— А основной причиной выхода на улицы были результаты выборов или то, что последовало после?

— Есть две основные причины. Это сама выборная кампания, ее характеристики и то, чем она закончилась, и то, что разворачивается, начиная с 9 августа. Речь не только о событиях 9−11 августа, поскольку то, что происходит дальше (новые репрессии, задержания, появление «тихарей» и потеря иллюзий о том, что закон еще работает), усиливает эти настроения.

Тема насилия и пыток остается на первом плане среди причин протеста, но «наглость фальсификаций» и предвыборный процесс являются по силе не меньшим фактором происходящего. Думаю, именно с этим связана неготовность останавливаться на полумерах.

— Вы говорите, что люди не готовы останавливаться. Что это значит?

— Мы тоже задаем людям этот вопрос, и реакция на него очень забавная. Мы спрашивали, насколько долго, по мнению людей, это все может происходить. Прогнозы людей менялись, если в августе они были более оптимистичные: «Может быть, месяц, а может быть, три». Дальше это быстро превратилось в «может быть, полгода». А потом — «возможно, и год». Но это не разочарование или отказ от протеста, а более размеренное представление о том, что, возможно, для того, чтобы что-нибудь изменилось, потребуется гораздо больше времени, чем люди думали в самом начале.

Готовность продолжать долгое время в том же духе достаточно высокая. Когда мы спрашиваем: «Как долго вы сами готовы участвовать в протестной активности?», люди достаточно часто говорят: «До победы», «До конца», «До новых честных выборов».

Понятно, что это в том числе настроенческое, когда вы разговариваете на многотысячном марше, влияет эмоциональное возбуждение от самого мероприятия. Но когда мы спрашиваем о том, что может помешать участвовать в такого рода протестах, все чаще нам говорят: «Я перестану ходить, если меня посадят или по отношению ко мне будет применено насилие, или мне придется уехать из страны». Мы видим, что решимость растет, а порог страха снижается, несмотря на то, что участие в акциях становится все более небезопасным.

При этом большинство участников не ограничиваются выходом на улицу. Они используют и другие формы воздействия, экономического давления в плане потребления и выбора продукции разных предприятий. Часто эти люди участвуют в каких-то формах солидарности и поддержки, сборе денег, волонтерской деятельности.

— Заметили ли вы трансформацию самих маршей и настроений их участников?

— Если первый марш был просто выходом, когда люди увидели друг друга, то дальше, когда воскресные мероприятия стали проходить на проспектах Независимости и Победителей и были похожи на шествия, они стали приобретать элементы карнавала с элементами саморепрезентации — культурной, игровой и иронической, переворачивающей какие-то смыслы.

По мере усиления давления и задержаний стали появляться оборонные стратегии. Защитные действия начались с женских маршей, когда девушки начали «отбивать парней», то есть защищать их от задержания. Позже появились сцепки, люди пытаются защитить друг друга. В сочетании с достаточно праздничным характером самих шествий это создает довольно амбивалентную картинку.

Последний марш (последний проанализированный марш за 13 сентября. — Прим. ред.) отличался по духу от предыдущих более маршевым характером, было меньше элементов гуляния и общения, меньше плакатов.

Еще одна заметная трансформация — нарастание компонента солидарности. Любое действие властей вызывает отклик и либо провоцирует отдельные акции солидарности, либо приводит к демонстрации поддержки на больших маршах.

— Такая степень солидарности и взаимопомощи не могла взяться из ниоткуда, но именно сейчас она удивляет самих людей и тех, кто это видит со стороны. Это в белорусах было и ждало своего времени или созрело в свете последних событий?

— Эта практика складывалась достаточно долгое время, просто у нее не было таких ярких точек сборки, поэтому она была меньше заметна. Если вы посмотрите на то, что происходило с благотворительностью, краудфандингом, краудсорсингом в последние лет 5−7, то увидите, что в этом плане произошел сильный прогресс. Те, кто анализировал процессы взаимопомощи достаточно давно, говорили, что отзывчивость и умение решать проблемы, затрагивающие людей лично, сильно возросли за этот период.

Это связано со своего рода эмансипацией той части белорусского населения, которая стала экономически более независимой и причастной к новым информационным технологиям. Эти люди стали чувствовать себя, с одной стороны, достаточно независимыми от государства в плане собственной свободы, а с другой, у них укрепилось понимание того, что государство не решает многих проблем. Как следствие развивались практики самоорганизации и взаимопомощи.

Первой проверкой работы этого ресурса стал ковид, когда люди почувствовали, что проблемы, которые должны были решаться на государственном уровне, они вынуждены были решать самостоятельно. Тогда и закрутился вир самоорганизации, которую мы наблюдали. Не такой глобальный, как кажется людям, которые сами были внутри этих процессов, но когда 10−15% населения участвует в волонтерской, благотворительной деятельности, это достаточно много.

То, что происходит сейчас, — это закономерный следующий этап. Как в ситуации с ковидом, так и в ситуации политического кризиса появляется один фактор или проблема, значимые для большого круга людей, и мы получаем те объемы солидарности, которые наблюдаем сейчас.

«Это чистая демонстрация»

— У протестных акций нет лидеров. Как это сказывается на их характере?

— Это и есть сам характер акций. Начиная с первых форматов, когда люди стали собираться на площади Независимости, традиционные представления о том, что происходит на такого рода акциях, не подтвердились. На них нет привычного элемента митинга. Да и сам характер этих акций его не предполагает. Это чистая демонстрация. Участники так и говорят, что хотят показать, что они есть, что их много, что их требования остаются актуальными и люди готовы их защищать. Такая акция не предполагает лидерства или конкретных действий. Люди собираются не для того, чтобы «взять» какой-нибудь дворец, правительственные здания или «разгромить» Дрозды. Они собираются на демонстрацию: показать себя. Это как раз то, чего не могут понять ни белорусские власти, ни многие, кто занимается анализом происходящих событий.

Отчасти такая особенность акций обусловлена полным отсутствием диалога. Добрая половина плакатов является реакцией на слова или позицию режима. Люди словно говорят: «Вы с нами не разговариваете, вы не учитываете наш голос — мы выйдем и покажем, что думаем».

— В Сети ходят легенды про белорусские протесты, во время которых якобы не затоптали ни одной клумбы и люди даже обувь снимали, становясь на лавки. Действительно ли белорусский протест уникален своей мирностью?

— Не знаю про уникальность, в том смысле, единственный ли это случай в мировой практике. Тем не менее думаю, что мирность, отсутствие всякой агрессии и такого рода стилистика очень редки для политического протеста. Мне кажется, что бережность и даже ласковость белорусского протеста, которая началась с 12 августа как реакция на ночные разгоны и брутальные столкновения, заключалась в том, что люди попытались выразить свой протест наиболее мирно, красиво, чисто и светло, чтобы в этом нельзя было заподозрить ничего, кроме выражения своей позиции.

Второй фактор, который сыграл свою роль: в первую неделю с 9 до 16 августа было очень много молодежи, и среди них — экологических активистов или просто разделяющих эти ценности и любовь к «красивым» мероприятиям. Они и задали тон, который потом растиражировали СМИ, и это стало своеобразным стилем, на который стали ориентироваться и остальные.

— Каково отношение людей к символике, которая долгое время считалась элементом активной традиционной оппозиции?

— БЧБ-флаги появились еще на митингах в поддержку Тихановской, их было много к концу избирательной кампании, хотя они и не были господствующим символом. С 9 августа БЧБ является превалирующим символом. Этому есть объяснение. Часть людей, которые ходят с БЧБ-символикой, — это те, кто сохранял ей верность с 1990-х годов, для которых это государственный герб и флаг. Но для очень многих людей, которые используют сегодня БЧБ, это не сакральный символ или маркер национальной идентичности, а символ протеста. Надо сказать, что белорусский режим сам способствовал тому, чтобы БЧБ стал таким популярным, потому что с самого начала было понятно, что он не приемлет эту символику. И чем дальше, тем больше это демонстрировал. В ответ люди все больше ее используют.

— Кому эти люди доверяют и кого видят тем, кто мог бы представлять их интересы? И с кем они готовы идти на диалог?

— Народной легитимностью продолжает обладать Светлана Тихановская как человек, про которого участники протестного движения верят, что она получила либо большинство, либо достаточно большое количество голосов на выборах, и они видят ее символом движения за перемены. В этом смысле среди участников протестов она — самая бесспорная фигура.

Хотя в целом белорусский протест безлидерский, бесструктурный. Но мы видим взрыв доверия друг к другу, притом что в Беларуси долгие годы мы фиксировали серьезный кризис институционального и межличностного доверия. Из бесед вырисовывается, что люди готовы доверять любым инициативам, которые зарождаются «на нашей стороне». Например, если высказались послы, их поддерживают и готовы принять в «свой лагерь».

Координационный совет воспринимается как замечательная структура даже при том, что люди не уверены, что он сможет представлять их интересы. Но люди не возлагают на эти инициативы ответственность за успех, за разрешение ситуации. Есть какая-то глубокая вера в самих себя и в то, что когда придет время диалога, появятся люди, которые будут его вести.

Что касается диалога с другой стороной, то все еще сложней. Все более распространенным становится представление, что нельзя вести переговоры с Лукашенко, хотя вначале люди говорили, что переговоры могут вестись в том числе с ним. Это, пожалуй, единственное серьезное ограничение. В остальном есть установка на то, что все люди, которые в вертикали смогут перестроить себя и выйти на диалог, приемлемы для переговоров.

Последнее в рубрике