«Народ» исчезает. Что остается?
14.08.2020
Янов Полесский, Наше мнение, фото: TUT.by

«Народ» исчезает. Что остается?

О невыносимой стабильности бытия

9 августа впервые в истории мир наблюдал «локдаун» белорусской избирательной системы. Огромные очереди на избирательные участки, до верху (вовсе не на треть) заполненные урны – так выглядит явка, на которую белорусский режим в принципе никогда не рассчитывал.

В своем зрелом, конденсированном состоянии белорусский авторитарный режим уже не нуждался в голосах избирателей, он нуждался в аккламации, и это не одно и то же. Нет избирателей – нет проблем, и в сущности, сокрытие или игнорирование проблем – это излюбленная стратегия решения любых проблем белорусскими властями. В крайнем случае, посредством грубой физической силы проблему нужно затолкать туда, откуда она вылезла. Но спрятать проблему или закамуфлировать ее под менее важную проблему – не решить ее.

Так, генеральной линией в борьбе с распространением COVID-19 стало замалчивание серьезности и масштабов распространения пандемии в сочетании с саморекламой «лучшей в мире» системы здравоохранения. Она ко всему голова, у нее – якобы огромный кроватный фонд. Впоследствии выясняется, что кровати – это просто кровати, без необходимой инфраструктуры – медоборудования, медикаментов, специалистов, средств защиты и гигиены. «Брейкдаун» системы безопасности в ее медицинском сегменте.

Таким же образом после нескольких дней акций протеста парализована «пенитенциарная» система. В ЦИПе уже сильно ощущается нехватка «кроватного фонда» (с необходимой инфраструктурой, конечно).

И всем определенно не хватает интернета. «Шатдаун» реактора «информационной автократии» (так сегодня исследователи именуют большинство современных авторитарных режимов). Эта система определенно не рассчитана на людей – или на такое их количество.

Почему политизировалось белорусское общество?

Феномен нынешней политизации общества объясняется экспертами группой факторов включая: экономический спад, реакцию населения на реакцию властей на пандемию, появление новых альтернативных политических лидеров, изменение методов политической мобилизации на фоне информационной революции, «усталостью» от перманентной стагнации национальной модели и пр. Имеются и более долгоиграющие факторы, в частности изменения в ценностях. Действительно, каждый из этих факторов (или сочетание) мог стать триггером последующих событий или их катализатором – и все же имеется определенная загадка, связанная с внезапной активизацией прежде «спавшего» населения. Почему люди, ранее не располагавшими воображаемыми инвестициями в политику или не догадывавшиеся об этом, внезапно начинают подавать голос? Почему вчерне не повторяется сценарий 2015 или даже 2010 годов?

Моя гипотеза состоит в том, что, помимо указанных факторов и обстоятельств, влияющих на повестку, имеется как минимум еще один. А именно: мутация политического режима.

Авторитаризм – «зонтичное» понятие, помимо собственно авторитарных режимов (с прилагательными), компактно характеризующих обширную группу неконституционных монархий, однопартийных режимов, султанизмов, военных режимов и т.д. Белорусский политический режим может уточняться с помощью серии удачных и не очень удачных определений. Это: персоналистский, постколониальный, посттоталитарый, постсоветский, превентивный авторитарный режим, имитационная демократия, разновидность информационной автократии. До определенного момента «пожизненная» диктатура А. Лукашенко вполне обоснованно могла бы определяться как «плебисцитарная», но сегодня она утратила эту особенность.

Режимы плебисцитарного типа обладают важной конструктивной особенностью: политическое влияние народа на власть ограничивается его непосредственном волеизъявлением по схеме «одобрить или отвергнуть» по тем вопросам, которые предлагает лидер. До недавнего времени подавляющее большинство граждан относились к голосованию на президентских выборах не как к сравнению Лукашенко и кого-то иного, а как к выражению согласия с уже известным, принятым решением.Это именуется аккламацией, которая играла важную легитимирующую функцию. До введения фактического запрета на опросы общественного мнения они также играли важную роль – как способ быстро узнать народную волю, провести быстрый и недорогой референдум. Власть, разумеется, допускала к показу лишь ту часть замеров, которая ее устраивала. Президентские выборы, с другой стороны, – это расширенный до масштабов страны pollster, соцопрос по проводу доверия политическому лидеру.

На минувших выборах ныне закрытый НИСЭПИ фиксировал 50,8%, и это в принципе означало, что «независимое наблюдение» так или иначе признавало галлюцинацию «широкой народной поддержки» действующего президента. После того, как последний независимый опрос в июне 2016 года показал электоральный рейтинг Лукашенко на уровне 29,5%, руководство страны приняло решение в духе «нет рейтинга – нет проблем». Власть решила не апеллировать к рейтингам как таковым – не только независимым, но и своим собственным. Это решение имело важные последствия.

Во-первых, устранив зеркало в виде «общего мнения», государство было вынуждено напрямую коммуницировать с одиночками-маргиналами, радикалами или их группами, ибо их голос – на фоне туманности дремлющих мнений – стал наиболее заметным и громким.«Разумный» и «взвешенный» голос экспертного сообщества затерялся в шумах «информационного общества». Сливы, фейки и вбросы – вот на что истеблишмент и конкретно А. Лукашенко обращал наибольшее внимание последние годы (арест Сергея Тихановского в целом укладывается в колею этой тенденции).

Во-вторых, в современном мире «фальшивых технологий» и развитого политического маркетинга не бывает так, что не бывает рейтинга. Среди экспертного сообщества устоялось мнение, что рейтинг Лукашенко неуклонно снижается, а факторы пандемии и экономического спада – «железные» обстоятельства, которые в аспекте электоральной поддержки можно обойти только «снизу». Нету рейтинга? Зато появились электронные «голосовалки», показывающие уровень поддержки действующего президента в диапазоне 3-6%, причем нижний уровень диапазона закрепился в качестве всенародного мема.

В ситуации, когда нет агрегата «общего мнения» и гуляющей с ним под руку «гегемонии большинства», ограничение (точнее сказать, блокировка) независимого наблюдения за выборами – в высшей степени логически обусловленный ход. Впервые в истории независимой Беларуси выборы прошли фактически без наблюдения – со стороны миссии ОБСЕ, со стороны России и со стороны независимых статистов. И что? В конечном итоге властям приходится прятать уже не бюллетени, а толпу на улице.

Легитимность – критически серьезная вещь, в конечном счете она определяет тип политического режима, а все чаще упоминаемая экспертами делегитимация (которую не следует путать с правовым нигилизмом) – момент, когда гвозди и палки, из которых режим состоит, начинают сыпаться. Вероятно, принципиальный фактор, способствующий тому, что люди идут на риск противостояния силовикам, состоит в осознании ими того, что следующих выборов не будет.

Действительно, это опасно – пускать людей к избирательным урнам. Нужно «волю народа» заменить какой-нибудь подпоркой – и вот сочувствующие «сильному государству» светлые умы начинают апеллировать то к Суверенитету, то к Традиции. Но суверенитет – хромая нога легитимности, ибо так или иначе предполагает внешний аспект признания. В потугах разыскания Традиции называется опыт Сингапура и других афро-азиатских тигров – где относительный успех в развитии достигнут при «длинном» правлении. Лукашенко тоже апеллирует к традиции, связанной с лаптями и хлебными бунтами – в общем, к временам, когда правителей не выбирали в принципе. За 26 лет выросло поколение, которое не знакомо с такими традициями, а самое старшее поколение успело об этом позабыть.

Если персоналистский авторитарный режим Лукашенко более не является плебисцитарным, то каким он теперь является? И что есть тело президента в нем? Президент республики, – рассуждает Остин, – это тот, кто считает себя президентом республики, но в отличие от сумасшедшего, принимающего себя за Наполеона, за ним признается основание так считать. Вне зависимости от исхода противостояния: кто теперь Лукашенко? Кто из глав государств сможет и будет разговаривать с ним на равных?

Каждая эпоха создает свои мифы. Двадцать лет назад мы жили в эпоху сакрализованного Начальника, сегодня мы живем в эпоху скрывающегося в бункере Тирана. Вопрос: как долго можно управлять государством из бункера? Какой частью государства можно из бункера управлять?

«Падающего – толкни», – писал Ницше. Он имел в виду вечное возвращение чего-то действительно актуального.

«Горожане не боятся протестующих, они боятся ОМОНа»

Последнее в рубрике