Культура жертвы. Почему белорусская революция принимает именно такие формы?
02.10.2020
Андрей Архангельский, Republic

Культура жертвы. Почему белорусская революция принимает именно такие формы?

Это коллективное жертвование собой не приводит ни к каким (пока) практическим результатам, и диктаторы, видя это, внутренне ликуют: «гулять-то они гуляют, но меня не трогают – ну и че?»

Великая постсоветская этическая формула, вершина авторитарной философии начала XXI века! – пока что она побивает любую человечность. Но эта бравада обманчива.

В России сейчас популярен жанр «советов со стороны» – мол, не так революции делаются. Вышли, попели – и какой в этом толк?

Пусть даже эти советы даются с уважением к позиции белорусов, но все равно выглядит так, будто протесты – это спектакль для нас, наблюдающих из партера.

И мы оцениваем его подобно требовательному зрителю, который желает динамики и быстрой смены сюжета. Между тем это не спектакль, и люди здесь не актеры.

Люди, конечно, выходят против диктатора, но одновременно они принимают какое-то важное решение «о себе».

На наших глазах происходит процесс внутреннего пробуждения нации, и бессмысленно тут задавать вопрос «зачем вы пошли туда, когда нужно было идти сюда?» Это все равно что приставать к человеку, который в раздумье меряет комнату шагами, с вопросом «куда ты идешь?»

«Ищу путь к себе», – так должен был бы звучать ответ на этот вопрос в масштабах целой нации.

Путь к себе – это не лавки с «буддизмом», не мода, а мучительный поиск, требующий сосредоточения и напряженной внутренней работы.

Этот важный процесс происходит сейчас, прямо на наших глазах, в десятках тысяч голов; это проявляется во множестве искрометных и остроумных инициатив, которые, однако, только со стороны кажутся карнавалом.

Иначе и быть не может – потому что тут, наряду с революцией политической, происходит революция сознания. Она подобна импульсу, едва уловимому ощущению.

Потому что в отличие, например, от украинской революции 2014 года – где к тому времени уже существовали и альтернативные институты, и законные представители оппозиции в парламенте, и вообще политическая жизнь и сопутствующие ей инстинкты – в Беларуси новому сознанию опереться практически не на что.

И рост самосознания тут начинается буквально с чистого листа (народное творчество, которое нас умиляет, и есть буквально чистый лист, заполненный текстом). Этот процесс может со стороны казаться медленным, долгим, даже бессмысленным – но именно таков он на первом этапе, при возвращении социума от сна к бодрствованию.

В числе вопросов, направленных к себе, возникает обычно и такой: как получилось, что очевидную несправедливость мы терпели столько лет?

Почему так долго принимали как норму тот факт, что в европейской стране глава государства под разными предлогами остается у власти – когда уже все сроки давно вышли, даже с точки зрения здравого смысла?

Причем тут нельзя уже сказать, что люди этого «не понимали». Тут уже не спишешь на советский опыт – это наследие нового опыта, постсоветского. Это состояние, в котором оказались многие постсоветские народы, включая, конечно, российский – некое странное оцепенение, психофизического происхождения. Когда ты вроде бы все понимаешь – но мозг при этом находится в равнодушно-анемичном состоянии.

Какие-то естественные общественные инстинкты словно отшибло; и там, где нормальной реакцией должно быть возмущение – только вяжущая пустота и равнодушие.

Откуда эта анемия? У всех постсоветских ⁠государств был – пусть и короткий – но все же период пробуждения. ⁠

Пять лет перестройки плюс ⁠примерно ⁠столько же постсоветской «вольницы» – достаточное время для того, чтобы ⁠по крайней ⁠мере узнать о «другой норме». И вдруг снова – это странное забытье совсем недавнего опыта, как будто ничего не было.

Здесь, конечно, велика роль медиа, телевидения и индустрии развлечений, которые в 1990-е поглотили все. Когда ты оказывался на отечественном поп-концерте в те годы, то понимал, что эта зацикленная блажь, эта экзистенция «припева», повторяемого по пять, по десять раз, и потом еще столько же «на бис» – это насколько сужает человеческую природу, что не может не иметь длительных последствий.

Какие-то важные общественные инстинкты 1980-х были задавлены, убиты «попсой девяностых» – ее пустословием и пустомыслием. Они буквально вылущили, высушили, обесточили коллективный мозг. Символично, что та же попса сегодня едет «спасать Лукашенко» и пишет письма а-ля Николай Басков (это буквально распад сознания в духе писателя Сорокина, и известный текст Баскова органичным образом продолжает знаменитые письма Мартину Алексеевичу из «Нормы»).

Это вылущивание, обесточивание, сплющивание смысла сыграло, в том числе, и зловещую роль в отношении к прошлому.

Под топот веселых нот людям стало казаться, что тоталитаризм длиной в 70 лет – это не болезнь, которую нужно лечить, а морок, «просто прошлое», которое «как пришло, так и ушло».

Нынешняя белорусская революция – это возвращение к осмысленности, сквозь морок забытья. И она длится так «долго», на наш взгляд, именно потому, что приходится лечить теперь обе болезни сразу – советский, не вылеченный опыт насилия и новый опыт равнодушия.

Если экстраполировать психоаналитическую концепцию на поведение всего общества, можно сказать, что белорусская революция – это, в том числе, и раскаяние за многолетнее коллективное безразличие, за несколько пропущенных исторических раундов.

Чувство вины порождает жертвенность в качестве основной формы общественного поведения. Естественно, это касается лучших представителей общества.

Это, в том числе, и заочное согласие с тем, что все несут ответственность за то, что случилось со страной.

В России не то чтобы часто, изредка, также дискутируется вопрос «несем ли все мы ответственность за то, что произошло в последние 20 лет – за установившееся всевластие спецслужб вместо власти гражданского общества и торжество “спецморали” вместо универсальных ценностей?»

Кто-то более проницательный, например, Виктор Шендерович, пишет: «мы все виноваты» так или иначе. Ему обязательно ответят: «я никакой личной вины за собой не чувствую – пусть ее чувствуют конкретно виновные».

Эта тема – личная ответственность при диктатуре, как сформулировала когда-то Ханна Арендт – всегда неприятна для общества.

Но суть в том, что за любую деспотию в наше время, при наличии давно апробированных альтернатив, несут ответственность все члены общества, хотя бы потому, что они «не могли не знать о происходящем»; а, стало быть, ответственны уже потому, что допустили это, позволили этому состояться.

Белорусское общество ведет себя не в пример мудрее и совестливее.

Хотя оно и называет виновных в конкретных преступлениях по именам, но при этом принимает часть вины на себя – вот откуда эта жертвенность, выставляемая сегодня даже в некотором роде напоказ.

Эта жертвенность странным образом сопрягается с некоторой «жалостливостью» самой белорусской культуры, утвердившейся благодаря «языку страдания» (это отмечено и в нобелевской формулировке при награждении Светланы Алексиевич; на этом языке также написаны самые пронзительные произведения о Второй мировой войне).

Жертвенность эту, наконец, подчеркивает особая роль женщин в белорусской революции – она напоминает нам о настоящем, а не поддельном «восьмом марта».

Особенно впечатляют ряды женщин, взявшихся за руки, в сцепку – перед шеренгой омоновцев. Эти белорусские мадонны словно бы вышли из книг Алеся Адамовича и Василя Быкова, и это «избиение мадонн», конечно, войдет в новые апокрифы.

Символична и жертвенность Марии Колесниковой, – человека-улыбки, человека-сердечка, – которая еще полгода назад в буквальном смысле играла на флейте. И вот теперь она, как мы понимаем, добровольно выбрала тюрьму, а не волю – тем самым принеся себя в жертву обществу.

Это коллективное жертвование собой не приводит ни к каким (пока) практическим результатам, и диктаторы, видя это, внутренне ликуют: «гулять-то они гуляют, но меня не трогают – ну и че?»

Великая постсоветская этическая формула, вершина авторитарной философии начала XXI века! – пока что она побивает любую человечность. Но эта бравада обманчива.

Революция, подобная белорусской, пишется не «на сейчас» – а «на после»; она пишется, условно, не Шишкиным и Серовым, а Малевичем и Шагалом (недаром ведь «Влюбленные» именно над Витебском).

Это не просто очередной «протест против диктатора» – это претензия на новую и чистую жизнь (недаром и эта революция слишком показательно «чиста»).

И, кто знает – возможно, эта чистота окажется сильнее «гиперзвукового оружия», как уже бывало в истории.

Жертвенность только у нас, болезных, вызывает смех и понимается как слабость. Между тем история человечества знает примеры, когда абсолютная слабость побеждала абсолютную силу, и один такой пример навеки впечатался в мировой опыт чуть более двух тысяч лет назад.

На фоне пандемии, которая унесла уже почти миллион невинных жертв, обращение к практикам человеческого самостояния смотрится сегодня знаком высшей человечности, символом возвращения к истокам культуры и морали.

Заметим, что и американские протесты содержат элемент покаяния «за общество в целом» – когда люди преклоняют колени, прося прощения за насилие прошлых веков.

Белорусская революция демонстрирует, возможно, знак изменения целого мира.

Страдания планетарного масштаба порождают новую чувствительность – она и будет определять мир после пандемии.

Гиперчувствительность, а не гиперзвуковая скорость ядерной ракеты будет цениться в новом мире. Конечно, пока в это трудно поверить.

Жизнь сегодня застыла в дурной цикличности: пандемия, протесты, опять виток пандемии… Но затем, после топтания на месте, история опять завертится – после того, как важнейшие вопросы будут решены (не для того ли и дан этот перерыв всем нам?)

Завертится с бешеной скоростью – так тоже в истории не раз бывало.

Последнее в рубрике