«Хуторский менталитет сломался». Социолог о том, как меняются ценностные ориентиры белорусов
28.01.2021
Ольга Бигель, Marketing.by

«Хуторский менталитет сломался». Социолог о том, как меняются ценностные ориентиры белорусов

Геннадий Коршунов подтвердил наблюдение о том, что сегодня в Беларуси растет интерес к социологическим исследованиям и данным.

— Геннадий, в существующих условиях социологические исследования стало проводить сложнее?

— Да, конечно. Вообще, считается, что большие исследования в условиях социальной турбулентности не проводят. Даже просто потому, что такие исследования длятся месяц-два и там изучается относительно стабильный объект. А у нас сейчас ситуация может поменяться кардинальным образом буквально в течение недели.

То есть, людям может задаваться один и тот же вопрос в понедельник и в воскресенье, а ответы они могут давать о разных феноменах – ситуация-то уже изменилась. И получается, что с методической точки зрения будет некорректно свести в одну базу данных информацию, полученную от людей, например, 18-го и 25 января. В таких условиях можно делать только небольшие локальные измерения, которые собираются и обрабатываются в течение недели.

Основным же ресурсом сбора данных являются цифровые технологии и интернет ресурсы: телефонные и интернет-опросы. Это хорошие инструменты, но другое дело, что у любого инструмента есть определенные ограничения. Поэтому когда мы говорим про интернет-опросы, нужно отдавать себе отчет в том, что определенная часть общества не попадает в выборку просто по факту того, что они не пользуются интернетом.

Но исследования, безусловно, проходят и имеют эвристическую значимость.

— На ваш взгляд, социальная обстановка лета-осени 2020 изменила ценности белорусов? Можем ли мы вообще говорить о формировании новой этики?

— Рассуждая на эту тему, нужно понимать различия между этикой, этосом и ценностями. Это совершенно разные понятия.

Если мы будем говорить о динамике ценностных структур, она тоже многомерная. Есть укорененная в менталитете ценностная иерархия и структура, она будет изменяться очень медленно. С другой стороны, есть ценности, которые более подвижны.

Вот, к примеру, существует мировое исследование ценностей. В начале года были опубликованы данные его следующей волны, в которых отражена существенная динамика ценностных ориентаций белорусов по многим позициям. Если кратко — это нарастание желания самостоятельности и готовности людей действовать самим и брать на себя ответственность.

В целом, это можно было предугадать, глядя на развитие частного сектора, общую цифровизацию, сетевизацию, смартфонизацию. Виртуальный мир, который у нас в кармане, очень сильно воздействует фактически на все сферы нашей жизнедеятельности: от планирования жизни и работы до образования, хобби, коммуникации и т.д. Эти изменения фундаментальным образом трансформировали все человеческие практики за последние 10-15 лет. Это очень маленький интервал времени для таких серьезных изменений, тем существеннее их воздействие. Конечно, такие изменения затронули и ценностную составляющую, которая задает реперные точки для ориентации человека в мире.

Раньше выбор определялся некими традиционными иерархическими моделями: ориентация на опыт семьи, соседей, ближайшего социального окружения – с одной стороны. С другой – указания старшего, руководства, власти. Теперь же интернетизация и смарфонизация эту вертикальную структуру коммуникации и мышления разрушают. За счет того, что у каждого есть почти универсальные коммуникационные инструменты, упакованные в коробочку смартфона, практически каждый вынужден учиться быть субъектом – сам конструировать решения и нести за них ответственность.

Если мы говорим про этику повседневного общения, то мне кажется, мы можем наблюдать туже субъективизацию, которая очень ощущается. Мы с коллегами как-то обсуждали, что люди в сообщениях и комментариях начали больше говорить «я»: «я считаю так», «это мое мнение». И вот это одно из проявлений индивидуальной субъектности, его выход на поверхность.

С другой стороны, этот процесс проявляется не только в коммуникативной сфере, но и в трудовой. Если посмотреть на статистику, то мы можем увидеть, что процент людей, которые заняты в частном секторе, растет. По крайней мере до 2020 года. Это важная вещь. В чем с этой точки зрения отличие бюджетного сектора от частного? В бюджетном секторе зона проявления воли человека очень маленькая. Все прописано и расписано — все предзадано. От человеческого выбора зависит немногое.

В частном секторе — наоборот. Основа заработка и индивидуального благосостояния — это твоя личная инициатива. Количество людей, которые включились в такого рода игру, становится все больше и больше. Это меняет соотношение людей в обществе: тех, кто привык зарабатывать, и тех, кто привык получать. Объем финансовых благ для того, кто «зарабатывает», зависит от его активности, от того насколько он субъектен. В бюджетной сфере все иначе, там необходима не активность, а «соответствие» требованиям. Это другой этос, мыслительные матрицы и привычки.

— Может ли такая ситуация повысить внимание к теме этичности, в том числе этичности поведения бизнеса?

— В контексте бизнеса сложно использовать понятие «этика». Для бизнеса доминирующей является несколько иная плоскость. Сегодня морально-этическая рамка возникает скорее из протестной деятельности, где она и работает. С другой стороны, когда мы говорим в контексте общество-власть-бизнес, здесь правильнее будет рассуждать в терминах «гражданского».

Один из трендов, который сопутствует индивидуальной субъектности, о которой я говорил выше, это возрастание гражданского самосознания и самоидентичности. Гражданское — это то, что я пытаюсь анализировать как «горизонтальная социальность» — взаимопомощь, чувство солидарности. И бизнес, безусловно включен в эти процессы.

Мы хорошо наблюдали это в первом квартале прошлого года, когда пошла первая волна коронавируса. Бизнес вместе с людьми объединились в противостоянию COVID-19. Позже бизнес также был включен в протестные процессы и участвовал на той или иной стороне: либо поддержка протестующих, либо санкции к своим сотрудникам, которые поддерживали протесты. Поэтому в контексте всего этого мы в большей мере можем говорить про гражданскую ответственность бизнеса и солидаризацию людей с бизнесом на основании тех или иных позиций. И она скорее всего будет расти.

— Выше Вы говорили о том, что люди приобретают индивидуальную субъектность, но можем ли мы говорить про формирование политической субъектности общества и если это так, то в чем она тогда выражается?

— Вы должны понимать, что относительно формирования индивидуальной и политической субъектностью существует много промежуточных этапов. То, что мы от формирования индивидуальной субъектности в 2020 году переходим к осознанию коллективной субъектности — это факт. Да, пока нельзя говорить о том, что она стала общенациональной. Но процессы идут.

Второй момент в том, что от этой коллективной субъектности до политической – не один шаг. То, что начала формироваться национальная субъектность – это тоже очевидно. Сформировалась идентичность и гордость от того, что «Я-белорус». Вместе с этим стала также формироваться гражданская субъектность.

Другое дело, что сейчас нам фактически недоступны условия и пространство для формирования именно политической субъектности. Для этого, как минимум, должно снизится количество репрессий.

— Значит политическая субъектность может формироваться только когда ей не мешают?

— Не совсем. Да, в условиях отсутствия репрессий дворовые и районные активности очень легко могли бы перейти в формат местного самоуправления. Это и есть одно из проявлений политической субьектности.

Через какое-то время это могло бы быть использовано для формирования партийной системы и в дальнейшем — парламента.

Другое дело, что реализовать это сейчас сложно, так как любой, кто попробует начать движения в сторону этого, будет очень быстро изолирован от общества. Вместе с тем, формирование политической субъектности идет и в этих условиях, только гораздо сложнее.

— Сейчас, как никогда, можно наблюдать за поведением активных белорусов. Не всегда их поведение отличается толерантностью к инакомыслию и чужому мнению. (Разговор про интернет-пространство) Замечаете ли вы это? Не является ли идея о белорусской терпимости мифом? Ибо так называемая толерантность не столько естественная, сколько вынужденная.

—Зачастую мы находимся в плену концептов не отдавая себе отчета в том, а что за этими словами прячется. Здесь правильно говорить про «памяркоўнасть», но переводить «памяркоўнасць» как «толерантность» — неправильно. Нельзя говорить, что белорусы толерантные. Памяркоўныя — да. В чем тонкость момента: слово происходит от глагола «мяркаваць» — обсуждать.

«Памяркоўны»— это не тот, кто реактивно реагирует на ситуацию, а тот, кто скорее берет паузу, обдумывает, принимает решение и в связи с этим — действует.

Во-первых, я бы не сказал, что у белорусов высокий уровень нетерпимости. Хоть в повседневной жизни, хоть в сетевой сфере.

Во-вторых, то, что можно наблюдать определенную конфликтность, дискуссионность – это нормально, так и должно быть. Другое дело, что у нас чувствуется отсутствие практик диалога и выработки консенсуса, согласования мнений. Пока мы только научились вырабатывать свое мнение, свою позицию и отстаивать их. А вот отстаивать что-то в диалогическом режиме, согласовывать и искать компромиссы — это пока цель для следующего этапа.

— Как вы думаете, почему в Беларуси нет таких же ярких лидеров мнений, как в России? Тот же популярный Кац, который стал, как шутят «психологом» для белорусов. Не может ли это быть связано со страхом высказывания собственного мнения? Но страх не перед государственной цензурой, а перед осуждением и кенселингом внутри своего же альтернативного сообщества.

— Думаю причина не в этом. Кац просто очень хорошо попал в формат «просто и с юмором». Таких у нас действительно по сути нет. Комментировать что-то связанное с белорусской политикой будучи здесь – сложно и опасно.

С другой стороны, у нас есть неплохие политические аналитики, тот же Шрайбан или Чалый. Да, может быть они ориентированы на более профессиональную аудиторию и их язык несколько академичен. Но нужно понимать, что до 2020 года белорусы были абсолютно не политизированными и такого запроса со стороны аудитории не было.

С одной стороны, рынок не предъявлял таких запросов, а с другой стороны, власть бы оперативно отреагировала на аналитиков такого рода. Кац во многом просто шоумен от политики, которые удовлетворяет интеллектуальные запросы, в том числе белорусского рынка.

— На самом ли деле изменились белорусы? Или происходящее — это про обнаружение потенции к изменению, а не само изменение? В экзистенциальной психологии существует понятие «экзистенциальной кризисной ситуации», которая затрагивает самые основы человеческого существования и обращает человека к проблемам жизни и смерти, свободы и ответственности и т.д. Только окунаясь в это можно увидеть своё истинное отношение к этим ценностям и, собственно, то, к чему готов человек ради этих ценностей. И если говорить даже просто про лозунги «Не забудем», «Не простим», это про готовность к действиям или лишь память? Достаточно ли помнить, чтобы измениться?

— Вы ставите сложные и неоднозначные вопросы, на которые сложно ответить коротко и четко. Пока очевидно одно: события 2020 года – прежде всего эпидемия COVID-19 и насилие над протестующими – безусловно, оказали сильнейшее воздействие на массовое сознание белорусов.

И в первом, и во втором случае под угрозой оказалось выживание людей, десятков и сотен тысяч. А с учетом сильных родственных связей, значимости для белорусов «большой семьи» со всеми родственниками – то счет идет на миллионы.

Я думаю, здесь разговор должен идти не только и не столько об экзистенциальном кризисе, сколько о большой коллективной травме. Потому что трагедия Беларуси-2020, и прежде всего, конечно, августовских событий, это действительно огромный экзистенциальный и онтологический вызов. И его действие еще не закончено, мы еще не ответили на него, мы в процессе конструирования этого ответа.

Я думаю, 6-ти месячные протесты показали, что люди готовы пережить происходящее на новом для себя уровне: не откатиться в прошлое и застыть в страхе, а двигаться дальше.

— В своей статье вы писали про концепцию «локальной социальности». Как вы считаете, белорусские события усилили этот феномен?

— Локальная социальность – это когда для человека центр его мира находится преимущественно в семье и на семье этот мир практически закрывается. Вопросы и проблемы, скажем, своего района, города, региона не поднимаются. Человек не чувствует ни значимости таких вопросов, ни своей силы как-то на это повлиять. Некоторые называют это «хуторским менталитетом», другие – «тутэйшасцю».

Для меня это социальность, которая отказывается от претензий, от роста. Она сворачивается и закуливается, сама себе отводя маленькое место – локус (собственно, в переводе с латыни это и значит «место»).

Сейчас всем очевидно, что такой образ мышления сломался. Локальная социальность, скорее, разрушена. Люди объединяются. И вот тот экзистенциальный вызов, который вы озвучили, размыл локальную социальность и заставил всех почувствовать себя общностью – большой и сильной, он создал связь белорусов с Беларусью. Поэтому мы с такой благодарностью думаем и о диаспоре, и о каждом городке и поселке, где люди выходили и выходят.

Локальность разрушилась. И мне хочется думать, что навсегда. Но любая система — это инерционная вещь. Уровень доверия к любым «Другим» нужно выстраивать. Нельзя, чтобы дворовые и районные чаты замкнулись в себе. Они должны развиваться и им в этом нужно помогать. Власть всеми силами эту солидарность разрушает и хочет загнать обратно в локальность. И я пока не знаю насколько это удастся. Но очень вряд ли получится вернуть всё в исходное состояние, ибо система перешла уже в другое состояние.

Последнее в рубрике